Владельцы Мозинской мызы

Екатерина I
Екатерина I
Как уже говорилось, первой владелицей земель, на которых располагается Веревская, волость, была супруга Петра I Екатерина I Алексеевна. Она была дочерью литовского крестьянина Самуила Скавронского, женатого на Доротее Ган. До принятия православия носила имя Марта Скавронская (писалась также Скаворонская и Сковаронская). Ее мать, овдовев, переселилась в Лифляндию и отдала дочь в услужение к пастору Даугу, а от него Марта перешла к суперинтенданту Глюку, где получила воспитание вместе с его дочерьми. Воспитание это ограничивалось умением вести хозяйство и рукоделием. В Ливонии Марта вышла замуж за шведского драгуна Рабе, который тотчас же был призван в действующую армию, а жена осталась в Мариенбурге у Глюка. При взятии Мариенбурга русскими Марта Рабе попала в плен, была замечена в обозе у русских командующим войсками Б.П. Шереметьевым и взята им в услужение. От Шереметьева ее отобрал Александр Данилович Меньшиков. В 1703 году ее увидел Петр I и забрал у Меньшикова. Она стала его неофициальной женой. До официального венчания у них родились две дочери: Анна (1708 г.) и Елизавета (1709 г.). Венчание состоялось 19 февраля 1712 г. Она приняла православие и нареклась Екатериной. Но фамилии носила разные. Одно время она была Екатериной Василевской, затем приняла фамилию, которой пользовался сам Петр I - Михайлова. После провозглашения ее царицей стала Екатериной Алексеевной, поскольку воспреемником при ее крещении был ее пасынок Алексей, сын Петра I от первой жены.

После ее смерти в 1727 году по духовному завещанию принадлежавшие ей земли с мызами Дудоровская, Сарская, Славянская перешли к ее дочери Елизавете. Но еще до своей смерти Екатерина I разыскала свою родню - братьев Карла и Фридриха Скавронских и сеете Христину Гендрикову и Анну Ефимовскую и возвела их в графское достоинство. Им был выдан графский герб:
«В правой верхней и левой нижней частях щита по четыре луны, а в левой верхней и правой нижней по три розы. В малом щитке жаворонок. Щит увенчан графской короной с тремя шлемами, из которых средний с графскою короною и жаворонком, а два крайних с дворянскими коронами, на правом луна, на левом роза. Щитодержатели - два орла».

Елизавета Петровна
Елизавета Петровна
По восшествии на престол императрица Елизавета Петровна подарила вышеупомянутые земли своему двоюродному брату Мартыну Карловичу Скавронскому, поскольку считала себя «большой», т.е. старшей, в роде Скавронских, и не оставляла своими заботами родню. Таким образом земли остались в роду графов Скавронских, а мыза Славянская стала их главной усадьбой, как ближе всего расположенная к Царскому Селу. Мозинская мыза с деревнями входила в состав Славянской мызы.

Вместе с землями Мартын Карлович был возведен в генерал-адъютанты и получил чин генерал-аншефа, звание камергера, обер-гофмейстера и сенатора. В 1754 году по особому настоянию императрицы он женился на баронессе Марии Николаевне Строгановой.

Мартын Карлович был мягким, покладистым и добрым человеком. В своем завещании он не только заботился о жене, сыне и домашних, но также и о своих крестьянах: «... что касается до людей и крестьян - главное мое попечение было содержать их добропорядочно и не отягощать непомерной службой и поборами». Он не интриговал, не эксплуатировал родственных чувств императрицы и умел хорошо ладить с людьми. За это к нему хорошо относились не только Елизавета Петровна, но и Петр III и Екатерина II.

Мартын Карлович скончался в 1776 году. Мария Николаевна, его супруга, в девичестве Строганова, намного пережила его. Мыза Славянская процветала, как это можно видеть из объявления, помещенного в газете «Санкт-Петербургские Ведомости» за май 1796 г.:
«Приглашаются желающие. Софийского уезда вотчины Ея Сиятельства Графини Марьи Николаевны Скавронской Славянской мызы в большом саду отдаются на откуп будущие в нынешнем 1796 году летом оранжерейные и садовые плоды, как-то: персики, абрикосы, виноград, сливы, яблоки, вишня, малина, крыжовник и смородина. Желающие откупить могут являться в оной мызе к торгам с 1 сего мая 25, ко 2-му июня 1, а к 3-му 8 числа».

Приблизительно к этому времени относится карта, озаглавленная «Владения Ея Сиятельства графини Скавронской, в оном мужеска полу душ 1740». В помещенной на карте таблице даны цифры мужского населения всех деревень, входящих в Славянскую и Мозинскую мызы, в Славянской мызе числится 24 деревни и 1107 человек мужского населения. В Мозинскую мызу входит 29 деревень и 633 мужчин. Под номером 43 стоит дер. Верево (нумерация сквозная для Славянской и Мозинской мыз). На карте не все из перечисленных деревень показаны.

Количество мужчин в Вереве - 29 человек. Получается, что это была средняя по численности деревня из всех 53 деревень. Гатчина соединена с Царским Селом прямым, как стрела, Царскосельским почтовым трактом. Но от места, где находилось Верево, до Пулкова никакой дороги не показано, поскольку Ковенский тракт в то время еще не был проложен. Около мызы Мозинской значком помечена мельница. Судя по условным обозначениям, пахотные земли занимали около одной седьмой всей территории, остальная часть покрыта лесом. Скорее всего, эта карта была выполнена в 1793 году, поскольку была приурочена к выпуску Кушелевского альбома по Гатчине и ее окрестностям.

Следующим владельцем Мозинской мызы был сын Мартына Карловича Павел (1757-1793). Вот что пишет о графе Павле Мартыновиче М. Пыляев:

«Павел Мартынович получил блестящее образование под руководством иностранных наставников. С внешней стороны это был чрезвычайно изящный элегантный молодой человек, воспитанный по всем правилам придворного этикета. Но однако он не умудрился сделать себе никакой придворной карьеры благодаря неудержной страсти к музыке, которая в конце концов обратила его в незаурядного чудака.

Еще в молодости Скавронский вообразил себя выдающимся певцом и гениальным композитором. Все свое время он посвящал пению и композиции, хотя ни в том, ни в другом не мог преуспеть.

Раздосадованный на равнодушие соотечественников к своему дарованию и находя, что его не понимают в своем отечестве, он решился покинуть Россию и отправился в Италию, классическую страну мелодии и звуков. Павел Мартынович был уверен, что там оценят его таланты и произведут в знаменитости.

Путешествуя по Италии, он всюду проявлял изумительную щедрость, однако исключительно по отношению к представителям вокального искусства. За его счет жили певцы, певицы и музыканты, не особенно церемонившиеся со своим патроном, который почти только для них и держал открытыми настежь двери своего чрезвычайно гостеприимного дома.

В Милане, Флоренции и Венеции, где он периодически проживал, его окружала громкая популярность, но далеко не в том смысле, в каком он ее представлял. Скавронского все считали чудаком и не без снисхождения смотрели на его музыкальную блажь. Одни тешили его больное самолюбие из-за материальных выгод, другие - жалея человека, вышедшего из нормы. И, разумеется, эта лесть, угодливость и сожаление, исходившие от его музыкальных друзей, еще в большей степени развили в Скавронском наклонность к эксцентричности.

Притворные друзья приходили в восторг от его курьезных композиций, серьезно их разучивали и даже исполняли их иногда на сцене, подвергая автора довольно-таки несдержанной критике беспристрастной толпы.

Изо дня в день в доме Павла Мартыновича собиралось музыкальное общество, находившее у него не только изысканные яства и пития, но даже драгоценные сюрпризы, что и обязывало всех посвятить часть своего времени хозяйскому творчеству.

Скавронский сочинил несколько опер, которые ставились на сцене в Италии. Ни одна из них, конечно, не имела успеха. Видеть свои произведения на подмостках сиятельному композитору обходилось очень дорого. Принимая на себя все расходы по постановке, нужно было одаривать всех участвующих, чтобы они не отказывались от своих партий, и кроме того, нужно было откупить полтеатра для своих прислужников, которые обязаны были представлять из себя восторженных зрителей. Они неистово аплодировали и усердно заглушали свист и шиканье независимых меломанов, являвшихся на представления графских опер как на необычайно курьезное зрелище. Впрочем, Скавронского не особенно смущали неодобрительные отзывы публики и музыкальной критики. Он все умел объяснять в свою пользу и всякий протест приписывал зависти к своему таланту. Это убеждение поддерживали в нем и его друзья. Предаваясь все более и более музыкальной страсти, Скавронский дошел до того, что прислуга не смела разговаривать с ним иначе, как только оперным речитативом.

Выездной лакей-итальянец, приготовившись по нотам, написанным его хозяином, приятным баритоном докладывал графу, что карета подана. Причем на последних нотах держал большое фермато.

Метр-д-отель из французов фальцетным тенорком извещал графа, что стол накрыт. В его репертуар входило несколько музыкальных номеров. В дни торжественные мелодия его извещения была построена на высоких нотах, в будни тон значительно понижался. При гостях ария метр-д-отеля удлинялась несколькими лишними тактами.

Кучер, вывезенный из России, также был обучен музыке. Он басом осведомлялся у барина, куда он прикажет ехать. Своей густой октавою он нередко пугал прохожих, когда на певучие вопросы графа начинал давать певучие ответы.

При парадных обедах, вечерах и музыкальных собраниях вся прислуга Скавронского образовывала хоры, квинтеты, квартеты и пр. Меню пел метр-д-отель, официанты, разливая после каждого блюда вино, хором извещали о названии предлагаемого им напитка. В общем, его обеды, казалось, происходили не в его роскошном палаццо, а на оперной сцене. В особенности, если ко всему прибавить, что и сам граф отдавал приказания своей прислуге только в музыкальной форме. В этом случае не отставали и гости. Чтобы угодить хлебосольному хозяину, они вели с ним разговор в виде музыкальных импровизаций.

После пятилетних чудачеств в Италии Скавронский возвратился в 1781 году в Петербург. В это время ему было всего 27 лет. Женившись на племяннице князя Потемкина - Екатерине Васильевне Энгельгардт, он преодолел свою страсть к музыке, променяв ее на дипломатическую службу. В 1785 году он был назначен русским посланником в Неаполе».


Естественно, что граф не занимался имением, а управляла им его жена, через управляющего. Графиня Екатерина Васильевна Скавронская (1761-1829), младшая дочь смоленского помещика Василия Андреевича Энгельгардта от брака с сестрой князя Потемкина Еленой Александровной, в 1776 году, когда дядя-фаворит достиг верха почестей, была привезена вместе с сестрами в Петербург и сделана фрейлиной. Здесь ее постигла та же судьба, что и ее сестер Александру и Варвару. «Она всех сестер была пригожее и дядюшка в нее влюбился; влюбиться на языке Потемкина означало наслаждаться плотью. Любовные его интриги оплачивались от казны милостью и разными наградами, кои потом обольщали богатых женихов и доставляли каждой племяннице, сошедшей с ложа сатрапа, прочную фортуну», - так пишет князь И.М. Долгорукий, двоюродный брат графа Скавронского.

Екатерина Васильевна Энгельгардт
Екатерина Энгельгардт
Без всякого образования, не отличаясь умственными способностями, Екатерина Энгельгардт, кроткая, вечно скучающая, с флегматичным характером, не создана была для бурных страстей. Своим добрым и мягким сердцем она поверила пылкой, как ей казалось, любви дяди и отдалась ему, не любя, чтобы не причинить ему огорчения. Сам Потемкин, впрочем, не так увлекался ею, как ее сестрами, несмотря на то, что она была обворожительно хороша. Но зато связь с нею была продолжительнее.

Е.В. Энгельгардт пользовалась также расположением императрицы, бывала на эрмитажных собраниях и в 1780 году в числе четырех фрейлин сопровождала Екатерину II в ее поездке в Белоруссию. В это время в нее влюбился П.М. Скавронский и, несмотря на то, что ее связь с Потемкиным была известна, женился на ней. Когда Скавронский бьш назначен посланником в Неаполь, графиня, к огорчению мужа, осталась в Петербурге. Граф заболел в Италии, и Екатерина Васильевна уехала к нему. В 1793 году он скончался, и Скавронская вернулась в Петербург, где Павел I в день коронации пожаловал ее кавалерственной дамой. Ей уже было 37 лет, когда она сама впервые влюбилась в итальянца, графа Джулио Литта, которого в России стали называть Юлием Помпеевичем. В 1798 году они поженились. В этом же году графине бьш пожалован орден св. Иоанна Иерусалимского большого креста.

Графиня Е.В. Литта обладала прекрасной фигурой, была чудно хороша и бесконечно симпатична. Французский посланник в России Сегюр утверждал, что «ее головка могла бы служить для художников образцом головы Амура». Державин называл ее «магнитом очей» и, воспевая под именем Пирры, расточал ей, «заре без туч», целый ряд лестных эпитетов. Графиня Е.В. Литта умерла в 1829 году и погребена в церкви Св. Духа Александро-Невской Лавры.

Неизвестный художник. Портрет графа Юлия Помпеевича Литты
Юлий Помпеевич Литта
Второй супруг графини Скавронской - Джулио Ренато-Литта-Висконти-Арезе (1763-1839), итальянец по рождению, сын генерала австрийских войск, по матери принадлежал к старинному знатному роду Висконти. Родился он в Милане, получил образование в Риме, в коллегии св. Климента. Семнадцати лет отроду он поступил в рыцари Мальтийской ордена, гроссмейстером которого бьш послан в Россию в 1789 году по желанию императрицы Екатерины как человек, сведущий в морском деле.

Принятый на русскую службу в чине капитан-командора, как начальник легкой флотилии участвовал в войне со Швецией и заслужил чин контр-адмирала, орден св. Георгия 3-го класса и золотое оружие.

В 1892 году Литта уехал из России, куда вернулся опять по делам Мальтийского ордена 3 года спустя. Ему было поручено уладить дело с взиманием доходов с Острожского приорства, перешедшего к России по второму разделу Польши. Он успешно справился с этим делом благодаря обстоятельствам, в числе которых восшествие на престол Павла I и помощь со стороны своего родного брата Лоренцо Литта, который в качестве папского нунция также перебрался в Россию. Мальтийский орден не только стал получать доход с Острожского приорства, но ему было также разрешено открыть в России Великое приорство в составе 10 командорств. Джулио Литта бьш назначен послом в Петербурге, после принятия Павлом I звания Великого магистра бьш сделан его наместником. Его сильное влияние было направлено на укрепление влияния католической церкви в России. Фактически речь шла о цереводе России в католическую веру, и Павел I сильно склонялся к этому, о чем свидетельствуют секретные документы (переписка Джулио и Лоренцо Литта с папой рим-ским), найденные сравнительно недавно в пригороде Неаполя. Из этих же побуждений Литта склонил Павла I к восстановлению иезуитского ордена. За эти заслуги перед Ватиканом папа Пий VI снял с него обет безбрачия, когда он захотел жениться на Екатерине Скавронской. Женившись, он значительно увеличил свое и без того большое состояние, принял русское подданство и бьш назначен шефом кавалергардов.

Русская партия при дворе, а также митрополит католический Сестренцевич боролись против все возраставшего влияния Джулио Литты и добились его удаления. Поводом послужила шифрованная инструкция, посланная из Ватикана Джулио Литта и перехваченная тайной полицией. В результате его пригласил к себе генерал-губернатор Петербурга П.А. Пален (участник убийства Павла I) и предложил выпить «стаканчик отличного лафита». Это был условный знак, который все именитые петербуржцы знали - символ опалы. Все прочие разговоры были бесполезны.

Джулио Литта удалился в деревню, в мызу Славянскую, где он построил рядом с усадебным домом настоящий замок, о котором барон П.К. Клодт, известный скульптор, автор конных скульптур на Аничковом мосту, писал так:

«... в Графской Славянке, в четырех верстах от Павловска, находился дворец-замок, холодный, неуютный, по залам Зыли расставлены рыцарские доспехи, на каменных стенах висели щиты с гербами, мечи, арбалеты, пистолеты, тускло поблескивали золотом тяжелые рамы почерневших от времени портретов. Жить в этом замке было невозможно».

Вернувшись вскоре ко двору, при Александре I, Литта управлял Гофинтендантской конторой и в то же время был членом Государственного Совета, участвуя также во многих особых комитетах. В 1826 году он получил орден св. Андрея и звание обер-камергера. А.С. Пушкин после своего производства в камер-юнкеры находился в ведомстве Литты и должен был давать ему отчет о своих отсутствиях на официальных церемониях во дворце. 28 июня 1834 года эн пишет жене:

«Мой ангел, сейчас послал я к графу Литта извинение в том, что не могу быть на Петергофском празднике по причине болезни. Жалею, что ты его не увидишь: оно того стоит. Не знаю даже, удастся ли когда-нибудь тебе его увидеть. Я крепко думаю об отставке».

Немного ранее в этом же году, за 16 апреля в дневнике Пушкина есть запись:
«Вчера проводил Наталью Николаевну до Ижоры. Возвратясь, нашел у себя на столе приглашения на дворянский бал и приказ явиться к графу Литте. Я догадался, что дело идет о том, что я не явился в придворную церковь ни в субботу к вечерне, ни к обедне в вербное воскресенье...»

Любопытная деталь в этой записи, это, конечно, то, что Пушкин проводил жену до Ижоры, то есть до Мозина, практически до Верева. По-видимому, это была уже такая глушь, что дальше носу совать было нерезонно. А ведь, проедь он чуть немного дальше, он бы полюбовался Гатчиной. Но желанья, по-видимому, не возникло. Почему? Как знать!

В молодости граф Литта имел привлекательное лицо, был колоссального роста и богатырского телосложения. Голос его гремел, «как труба архангела при втором пришествии». Под старость он располнел, но сохранил бодрость и крепкое здоровье: «Я чувствую себя свежим, толстым, колоссальным; найдите другого человека, которому в мои годы не нужны очки. Я не придерживалось никакой диеты, ем, пью, что мне нравится, и во всякие часы». Он бывал на балах, имел даже счастье считаться женихом (под 70 лет), не оставлял до конца дней службы. Оригинал во многих отношениях, враг безумной роскоши, он любил много и хорошо поесть. Но мороженое было его настоящей страстью, он истреблял его в невероятных количествах. Говорят, что перед смертью он съел целую форму в 10 порций, осведомился у священника, нельзя ли будет на том свете получать мороженое, и последними его словами были: «Сальватор отличился на славу в последний раз».

После смерти своей жены граф Литта, как утверждают, перенес всю свою любовь на свою внучку, точнее, внучку его жены - графиню Юлию Павловну Самойлову, урожденную Пален, последнюю в роду Скавронских. Перенос любви на неродную внучку - вполне реальная вещь, но в данном случае причины отказать ей огромное наследство были несколько иные. Юлия Самойлова была красивой эффектной женщиной, пылкой, страстной, с южным темпераментом. Многие, видевшие ее, отмечали, что она больше похожа на итальянку, чем на русскую аристократку. Такой ее запечатлел на многих полотнах живописец Карл Брюллов, у которого с графиней была страстная любовная история, и он чуть было не женился на ней. «Вчера я был у графини Самойловой, - писал в 1836 году К.Я. Булгаков, - она так переменилась, что я бы ее не узнал, если бы встретил на улице, похудела, и лицо совсем сделалось итальянское. В разговоре даже имеет итальянскую живость и приятна». Оказывается, неспроста. Два российских искусствоведа, посетившие потомков графа Литта, живущих по сие время на потомственной вилле в пригороде Милана, узнали от них, что сиятельный граф приходился отцом Юлии Павловне. Это произошло вот как.

У бабушки Юлии Павловны - графини Екатерины Васильевны Скавронской - от брака с первым супругом, Павлом Мартыновичем, было две дочери, из которых одна, Екатерина, вышла замуж; за князя П.И. Багратиона, с которым благополучно рассталась и уехала за границу. Вторая их дочь - Мария Павловна Скавронская - вышла замуж за Павла Петровича Палена, сына петербургского генерал-губернатора Петра Алексеевича Палена, участника убийства Павла I. От этого брака и родилась Юлия Пален (1903 г.). Так, по крайней мере, все считали. Оказалось, на самом деле, что Джулио Литта вступил в незаконную связь с Марией Павловной, матерью Юлии, и для того, чтобы иметь основания покровительствовать своему будущему ребенку, а им оказалась дочь, он женился на бабушке Юлии - Екатерине Васильевне Скавронской. На этом основании он еще при жизни передал часть своего наследства Юлии. Остальная часть, почти полностью, досталась ей же, но уже после смерти ее незаконного отца. Определенную часть наследства он оставил двум другим своим, также незаконным, внебрачным детям от других матерей - сыну Аттилу (прочитанная обратно фамилия отца) и еще одной дочери. Некоторые авторы указывают, что Джулио Литта отдал Юлии только свои коллекции и сокровища, а поместья, деревни и крестьян подарил своим итальянским родственникам, жившим в Милане. Но архивные материалы показывают, что Юлии досталось все это наследство.

А.П. Воронов


Исторический журнал «Гатчина сквозь столетия»