В оккупации на Сиверской

Эти воспоминания были записаны мною в девяностые годы ХХ века, когда жители Сиверского края, пережившие страшные годы фашистской оккупации всё же доверились рассказать некоторые подробности, связанные с самым сложным и противоречивым периодом местной истории. Удалось собрать более 50 документальных свидетельств очевидцев, подробно и правдиво освещающих события 1941-1944 годов. По ряду этических причин, некоторые записанные материалы не могут быть опубликованы в печати даже сейчас, спустя десятилетия после окончания Великой Отечественной войны Предложенные широкому кругу читателей воспоминания представляют большой интерес для краеведения и достоверно рисуют суровые картины оккупационной истории Сиверской.

Валентина Александровна Богословская, 1913 года рождения, Санкт-Петербург, сиверская дачница: «До войны мои родители вместе с сестрой жили в Сиверской, в Дерновском поселке. В свое время, они купили здесь старый купеческий дом, расположенный на углу улиц Ленина и Куйбышева. Летом 1941 года я с мужем и маленькой дочкой на выходные приезжали на дачу. Нам Сиверская очень понравилась, бабушка с дедушкой уговорили меня оставить дочку пожить у них. Помню, как 22 июня приехали в Сиверскую рано утром, у всех было хорошее настроение и, мы сразу же пошли на берег реки Оредежа, чтобы искупаться. На пляже у ГЭС узнали страшную новость - началась война. Я была в ужасе, т.к. ждала ребенка. Оставив дочку в Сиверской, с мужем, я вернулась в Ленинград.

Вскоре моего мужа забрали на фронт. Я была в панике и редко ездила на дачу навестить своих. С работы меня стали отправлять под Лугу строить оборонительный рубеж. В конце июля 1941 года фашисты стали совершать первые авианалеты, а в один из дней чуть не разбомбили поезд, в котором я возвращалась из Луги. Самолеты атаковали Варшавскую железную дорогу в районе Гатчины, а наш поезд как раз только что отъехал от Гатчинского вокзала. Были разбиты стекла и повреждены последние вагоны.

Однажды в городе я случайно узнала, что немцы уже подошли к Луге или даже обходят её. Официальной информации почти не было. Видимо боялись паники. Я спешно засобиралась в Сиверскую. На Варшавском вокзале я заметила в прибывшем из Сиверской поезде много детей, которых вывозили из пионерских лагерей. Увидела испуганные лица сопровождавших их воспитательниц и поняла, что моя тревога была не напрасной.

Уже в Сиверской я узнала, что 20 августа немца разбомбили железную дорогу, прорвались к станции Суйда и отрезали Сиверскую от Ленинграда. Я попыталась идти с дочкой пешком по полотну железной дороги, но, не доходя до станции Карташевская, попала под сильный обстрел. В Карташевской от местных жителей я узнала, что впереди в Прибытково и в окрестных деревнях уже немцы. Таким образом, я была вынуждена вернуться назад. Без теплой одежды (всё осталось в городе) я осталась с родителями, сестрой и дочкой в оккупации.

Через день пришли фашисты. Они приехали на мотоциклах. Спешно стали наводить новые порядки, с нами особенно не церемонились, но и не зверствовали, если не считать, что в первые дни оккупации они арестовали несколько жителей – евреев и расстреляли их где-то за Строгоновым мостом. Сразу же, по-хозяйски, они стали выкапывать у нас картошку. Мешающую и лаявшую на них собаку застрелили. Пса нам было очень жалко, потом немцы забрали у нас всех кур и даже запас яиц. Часть картошки они всё же нам оставили и, это помогло нам выжить.

К счастью, наш дом немцы не тронули, нас из дома не выгнали, хотя часть соседних заняли под жилье. Забрали все хорошие помещения Домов отдыха: в одном устроили солдатскую казарму, в другом - кухню, в третьем что-то вроде клуба…

Среди фашистов люди были разные, встречались, если можно так сказать и «порядочные». Помню, как однажды в первые дни оккупации к нам в дом пришел молодой немец и, заметив стоящий на столе патефон, стал просить отдать ему отцовский подарок. Я понимала, что сопротивляться бесполезно и отдала ему патефон. Немец ушел очень довольным. Каким же было моё удивление, когда через пару дней он возвратил патефон обратно и, в благодарность, принес ещё и полбуханки черного хлеба. Заметив мое недоумение и маленькую дочку, он жестами и какими-то ломаными фразами разъяснил, что в Германии у него осталась дочь ещё меньше, чем моя и, что он надеется вернуться скоро домой. Наступила голодная зима 1941/1942 года. Скромные запасы продовольствия скоро закончились. У меня родился ребенок и умер через два дня от голода. Угасала от голода и моя дочь. Я вынуждена была пойти в немецкую комендатуру в надежде устроиться на работу. Меня определили в бригаду по ремонту дорог. Труд был очень тяжелым, не женским. За работу фашисты регулярно платили, но за советские деньги почти ничего нельзя было купить. Жаловаться было некому. За неделю работы немцы давали очень скромный паек: буханку хлеба очень плохого качества, кусочек сахара, немного крупы, иногда кусочек повидла. На паек прожить тоже было невозможно, поэтому и я и моя дочь оставались всегда голодными.

Однажды в Сиверской разграбили какой-то склад, набитый жмыхами- отходами от овса. Я с дочкой, как и другие жители, таскали весь вечер, кто, сколько смог по домам. Ночью появляться на улице было запрещено. Жмыхи тоже помогли нам выжить. Фашисты разрешали приходить в солдатскую кухню и забирать очистки от картофеля. Их мы перемалывали через мясорубку и полученную темную массу запекли в жмыхах. Голод всё время преследовал меня. Лишнюю крошку хлеба я несла домой, чтобы накормить дочку. Помню, как однажды, при ремонте дороги, я равняла камни булыжной мостовой, уставшая, я на какое-то время отошла от дороги поесть рябины и, тут же получила удар плетки от надсмотрщика. Он приказал немедленно идти работать и не отвлекаться.

Если мы работали в самой Сиверской, близко от дома, нас женщин и подростков надсмотрщик отпускал на один час сходить домой на обед. Я как правило бежала проведать дочку.

В этот период, примерно осенью 1942 года, в Сиверскую прибыла большая группа эстонцев, служивших у немцев в качестве охранников и полицейских. Некоторые из них поселились в Дерновском поселке. Они иногда наблюдали за нашей работой. Красивые, аккуратные, чистые, всегда с подшитыми белыми воротничками, они запомнились мне одним случаем.

Как-то раз, когда наша бригада работала на ремонте дороги где-то в Старо-Сиверской, я не пошла на обед, так как очень устала и, есть дома всё равно было нечего. Я сидела на поляне у дороги и грустила о своей нелегкой судьбе. Вдруг рядом оказался молодой эстонец. На ломанном русском он спросил у меня: «Ты чего здесь сидишь? Иди кушать». Я объяснила ему, что лучше посижу, отдохну здесь, домой идти нет смысла. Он выслушал, покачал головой и говорит: «А где ты спишь?» Я подумала, что он напрашивается придти в гости в качестве ”ухажера”, обиделась и отвернулась. Эстонец, видимо понял, что задал неверный вопрос и переспросил: «А где в Сиверской я живу?». Я подумала: «Что будет, того не миновать и рассказала, что осталась с дочерью здесь на даче у родителей по такому-то адресу». После ухода эстонца, я всё думала, чем закончится эта история: «неужели я понравилась красивому, ухоженному полицейскому - худая, грязная, усталая?» Вечером, уже позабыв о встрече с эстонцем , я вдруг встретила его у калитки своего дома. Он принес охапку грязного белья и кусочек мыла. «Выстирай белье моих сослуживцев, а завтра вечером я приду и принесу что-нибудь поесть». Работа есть работа, даже которая кажется унизительной. Я растопила печь, нагрела воды и через пару часов выстирала белье, а на следующий день после просушки тщательно выгладила его. А вечером пришел эстонец с бумажным кульком, в котором он принес хлебные сухари, кусочек настоящего белого хлеба и даже конфеты для дочери. Так продолжалось какое-то время. Эстонец приходил через каждые три дня и всё время благодарил за работу. Я была счастлива, что появилась еда, радовалась и моя дочка. Но однажды за бельем пришел другой эстонец и сказал, что они завтра уезжаю в другое место…

Во время оккупации комендатура находилась на Береговом проспекте в одной из довоенных дач Дома отдыха ВЦСПС, недалеко от ГЭС. Я туда почти ежедневно приходила для сбора на работу на работу и распределения участков дорожных работ. Хозяйственными делами у немцев в комендатуре заведовал Виктор Викторович - довольно порядочный человек, он впоследствии исчез в период отступления фашистов. А вот его помощником был настоящий негодяй. Он заставлял ради еды работать 12-14 лет. Иногда бил мальчишек плеткой. Выгонял нас чистить снег на дорогах даже в сильные морозы. Заполнился мне ещё случай с мальчиком лет 12, который иногда прислуживал немцам около комендатуры и выполнял их поручения, иногда в качестве посыльного. Немцы почему-то ему доверяли и называли Васяткой. Однажды офицер попросил его за кусочек хлеба отнести портфель с документами по какому-то адресу. Мальчик послушно стал выполнять порученное задание, понес портфель по площади от здания комендатуры и, вдруг, потерял свои штаны. Он был настолько худым, что штаны едва держались на его хрупком теле. От неожиданности он замер на месте. Офицер, наблюдавший за этой картиной, засмеялся и недолго думая: мальчик оказался совершенно голым - приказал, обращаясь к толпе женщин и подростков, найти ему какую-нибудь веревку или ремень. Этот офицер неплохо говорил по-русски. От стыда мальчик ещё долго не мог придти в себя.

И сегодня, спустя уже много лет, я вздрагиваю от слова оккупация, хотя мы с дочерью её пережили. Все, что тогда было. я вспоминаю как кошмарны сон».

Сиверская. 1996 год.

А.В. Бурлаков
Перечень статей
© Исторический журнал «Гатчина сквозь столетия»