После Екатерины

5–6 ноября 1796 года

День 5 ноября 1796 г. адмирал А.С. Шишков запомнил на всю жизнь. Шишков управлял канцелярией Черноморского флота, подчиненного Платону Зубову и имел привилегию входить во вторую из трех знаменитых комнат фаворита в Зимнем дворце. Рано утром адмирал появился здесь. С первого же шага он почувствовал, что там происходит что-то необычное. Из кабинета Зубова вышел знаменитый корсар Ламбро-Качиони, командир балаклавского греческого батальона. (Прославленный пират лечил соленой морской водой покрытые ранами ноги Екатерины II). Ламбро-Качиони был „смутен, бледен, словно как бы на смерть осужденный”. Он более походил на „восковую куклу, нежели на живого человека”. „Посмотри в зеркало: на тебе лица нет”, — бросил ему Шишков. Корсар не отвечал, стоял, „вытараща глаза, как истукан”. Шишков пошел за лекарем. Мимо него в кабинет к Платону пробежал его брат Николай. „Он тоже был бледен, отчаян, как иступленный”. Шишков не знал, что и подумать. Не иначе, случилось, что-то чрезвычайное. На лестнице адмирал встретил Адриана Грибовского. „Он тоже бежал запыхавшись с бледным, помертвелым лицом”. Шишков хотел спросить, что же все-таки случилось, но страх не позволил ему разомкнуть уста. Грибовский хотел что-то сказать, но тоже не смог „ни слова промолвить”.

Что делает в такой ситуации придворный?

Едет домой и ложится „в постелю” — это самый надежный способ не поскользнуться на скользком дворцовом паркете. Шишков так и поступил. Николай Зубов между тем уже поскакал в Гатчину. Вслед за Пушкиным он мог бы повторить: "Мне в дорогу, а вам в постель уже пора”.

А Екатерине II „постель” уже была заказана. Накануне она пугала смертью Льва Нарышкина. Теперь ей оставалось не более суток агонизировать на сафьяновом матрасе, огороженном ширмами. „Пораженное ударом ее тело продолжало жить, но голова была мертва”. „Когда придет мой черед, — писала Екатерина за двадцать лет до этого, — я … прогоню всех плакс. Я хочу чтобы в эти минуты вокруг меня были люди закаленного сердца, либо завзятые смехотворцы”. Черед пришел, но теперь она уже не могла ни прогнать, ни собрать…

Напрасно Шишков стал бы докучать вопросами. Ему все равно ничего не сказали бы. Ни императорская фамилия, ни „остальной дворец” не знали о состоянии императрицы. Петербург продолжал жить своей обыденной жизнью. Случившееся держали в тайне. Только в 11 часов, когда императрица обычно призывала к себе внуков, стало известно, что она нездорова. В час по полудни слух о болезни Екатерины просочился сквозь стены Зимнего дворца. „Можно было наблюдать, — вспоминал Массон, — встречу двух придворных, обоих в совершенстве осведомленных об апоплексическом ударе, обоих взаимно расспрашивающих, отвечающих, остерегающихся друг друга и приближающихся шаг за шагом и всегда одновременно, чтобы только вместе дойти до ужасного пункта и получить возможность говорить о том, что они уже знали”. В 5 часов столица уже знала о случившемся. Площадь перед Зимним дворцом запрудили экипажи.

В то утро А. А. Безбородко находился дома. Он страдал от жестокой простуды, его мучила желчь и лихорадка. Но как только бывший „фактотум” узнал о близком конце Екатерины, „тотчас прискакал… без памяти”. Он нашел, что "удар уже скончал течение сего великого человека, и только дыхание оставалось без всяких уже чувств”.

Умирающую „администрировали, как было можно”. На мгновение мелькнула надежда вернуть ее к жизни. Но „сколько ни силились возбудить в ней хоть мало памяти, но не предуспели”.

Торсуков, племянник М. С. Перекусихиной, тогда произнес: „Все кончено: ее уже нет, а с ней погибло и наше счастье!”.

Так думал не он один.

Фаворит, параллизованный страхом и удрученный скорбью, выпустил из рук бразды государственного правления. „Князь Платон, с взъерошенными волосами, полный ужаса, привлекал к себе взоры всех. Он мог испытывать только отчаяние, как и все те, чью карьеру он устроил. Он то жег бумаги, могущие его скомпрометировать, то являлся узнавать, не подают ли надежды употребленные средства”.

С последним вздохом Екатерины II Платон Зубов потерял все…

„Отчаяние сего временщика ни с чем сравниться не может”, — писал очевидец. „Мне он внушал ужас, мы все полагали, что он сойдет с ума. Волосы его были взъерошены, он вращал страшными глазами, плакал мало, но когда делал сие, то с ужасными гримасами. Говорят, что в ночь смерти императрицы он несколько повредился в уме”.

А еще вчера…

„Все ползало у ног Зубова, он один стоял и потому считал себя великим”, — писал Массон. „Каждое утро многочисленные льстецы осаждали его двери, наполняя прихожие и приемные. Старые генералы, вельможи не стыдились ласкать ничтожнейших его лакеев. Видали часто, как эти лакеи толчками разгоняли генералов и офицеров, коих толпа, теснясь у дверей, мешала их запереть. Развалясь в креслах, с глазами бесцельно устремленными в потолок, этот молодой человек с лицом холодным и надутым, едва удостаивал обращать внимание на окружающих его. Он забавлялся дурачеством своей обезьяны, которая скакала по головам подлых льстецов, или разговаривал со своим шутом: а в это время старцы, под начальством которых он служил сержантом: Долгорукие, Голицыны, Салтыковы и все, что было великого и малодушного, ожидали, чтоб он низвел свои взоры, чтоб опять приникнуть к его стопам. Имя Екатерины звучало в его речах как слова „трон”, „алтарь” в царских манифестах”.

Но все это было вчера. А теперь Зубов походил на низложенного принца. „Толпа придворных удалялась от него, как от зараженного, и он, терзаемый жаждой и жаром, не мог выпросить себе стакана воды. Я послал лакея, — вспоминал Ростопчин, — и подал сам питье, — в коем ему отказывали те самые, кои, сутки тому назад на одной улыбке его основывали здание своего счастья, и эта комната, в коей давили друг друга, чтобы стать к ему ближе, обратилась для него в необитаемую степь”. Такова придворная жизнь!

Лишь один человек искренне пожалел Зубова в эту минуту: „Бледный Зодиак… нужно было иметь каменное сердце, чтобы не быть тронутым до слез”, — писала жена „господина Александра”. Для жалости были свои причины…

Зато начала восходить звезда Безбородко. Вначале он был в отчаянии и думал только о том, чтобы быть отставленным „без посрамления”. Но отчаивался обер-гофмейстер напрасно: в его активе была поездка в Москву 1791 года по масонским делам. Павел этого не забыл. К тому же Безбородко „был единственный из знатных людей, не льстивших Зубовым и совершенно не посещавший их”. Тогда „все восхищались таким мужеством, но никто не подражал ему”. Теперь все хотели бы оказаться на месте Безбородко. Фортуна предоставила бывшему „фактотуму” удобнейший случай блеснуть своими способностями. Пока Екатерина агонизировала, наследник спросил у Безбородко, нет ли неотложных дел. Безбородко вошел с Павлом в кабинет и показал себя. По подписям он узнавал не только откуда пакеты, но и писавших называл по имени. Цесаревич был поражен памятью Безбородко. Когда Безбородко вышел, Павел Петрович произнес: „Этот человек для меня дар божий”. Вот с такой аттестации началось для Безбородко новое царствование. Вот и первое поручение — написать манифест о воцарении Павла. Такое значило не мало! Многие куртизаны мечтали бы получить его, но получил Безбородко. Даже неискушенные в придворной жизни поняли, что это значит: завтра он станет первым человеком при дворе.

Так оно и случилось.

В ночь на 6-е ноября великая княгиня Елизавета не раздевалась. „О матушка, — писала она родительнице, — уверяю Вас, я не могу думать без содрогания и даже без ужаса об этой ночи. Ни за что на свете я не согласилась бы провести еще одну, ей подобную”. Великий князь Александр, которого Н. Салтыков до приезда Павла не допускал к Екатерине, провел всю ночь вместе с отцом и матерью в комнате умирающей. Дважды он заходил на одну минуту к жене. Ближе к утру Александр попросил супругу одеться в русскую одежду, сколь возможно более черную. „Все вот-вот кончится”, — сказал он. Все утро и следующий день Елизавета провела в ожидании, что придут и скажут: „Все кончено”. Великая княгиня не сомкнула глаз. Она не чувствовала голода, хотя не ужинала накануне, не завтракала и не стала обедать. Вместе с женой Константина она проплакала весь день, в 6 часов вечера появился Александр. Он был уже в новой военной форме, которая так нравилась Павлу. В 10 раздался стук. Это был сигнал. Елизавета отправилась в опочивальню государыни. Прихожая была полна народу. Этикет более не соблюдался. В соседнем кабинете рыдали маленькие великие княжны. Екатерина II только что скончалась.

Король умер, да здравствует король!

„Наша благочестивейшая великая государыня императрица Екатерина Алексеевна, быв объята страданием вышеописанной болезни через продолжение 36 часов, без всякой перемены, имея от рождения 67 лет, 6 месяцев и 15 дней, наконец, 6-го числа ноября, в четверг пополудни, в три четверти 10-го часа, к сетованию всея России, в сей временной жизни скончалась”, — так камер-фурьерский журнал сообщает о смерти Екатерины II.

Пока продолжалась агония императрицы, „кровь то бросалась в голову и переменяла совсем черты ее лица, то опускалась вниз, возвращая ему естественный вид”. Теперь же, казалось, что смерть оставила Екатерину „в объятиях сладкого сна. Приятность и величине возвратились опять в черты лица ее”.

Павел поцеловал мать. Простил? Вряд ли.

Обер-гофмейстер Безбородко, вице-канцлер И.А. Остерман, генерал-прокурор А.А. Самойлов принесли Павлу поздравления. Звучит дико, но тем не менее это так! С чем поздравляли? Со смертью матери? Нет, „с восприятием прародительского императорского наследного престола”. В буквальном смысле долгожданного. Со стороны может показаться странным, но никого не удивило: при дворе так принято.

„Le Roi est mort, vive le roi”.

Митрополиту Гавриилу поручили подготовить церковь к тому, чтобы торжественно объявить Павла императором. Мария Федоровна жена наследника, теперь уже царя, стала заниматься телом покойной. Усопшую обмыли, одели в белые одежды, уложили на кровать посредине опочивальни, покрыли золотым глазетом. Священники стали читать попеременно евангелие; зеркала и картины завесили черным штофом. Лакеи начали гасить свечи. Все, кто имел доступ в кавалергардское зало, собрались здесь, чтобы поздравить императора, Святейший Синод ожидал в церкви. В 11 часов 15 минут Павел в окружении членов своей многочисленной семьи вышел из покоев умершей, принял поздравление и, сопровождаемый Императорским советом и вельможами отправился в Большую дворцовую церковь. При входе его встретил Гавриил с крестом и окропил святой водою. Хор запел: „Днесь благодать святого духа нас собра”. Посреди церкви был установлен аналой. На нем лежал крест и евангелие. Самойлов прочитал манифест, написанный Безбородко. Манифест этот был составлен ладно, но без особого блеска. Он извещал о том, что после тридцатичетырехлетнего правления императрица Екатерина из временной жизни в вечную преставилась”, на престол вступил ее сын Павел. Подданные приглашались принести присягу на верность. Великий князь Александр объявлялся наследником.

Началась присяга. Первой ее принесла Мария Федоровна, камер-фурьерский журнал сообщает подробности: „Учинив оную, пришла на свое императорское место, нежно обняв вселюбезнейшего своего супруга и государя, облобызав его три раза, целуя в уста и в очи”. Затем принес присягу новый наследник с супругой, его брат Константин. Коленопреклонение, лобызание десницы, слезы радости. Протодьякон возвестил многолетие.

Едва ли кто-либо из присутствовавших в церкви, знал о том, что где-то в тайнике у Павла хранился манифест о смерти Екатерины, написанный от имени той, которая только что первая принесла присягу супругу-императору.

„Мы, божьей милостью Мария, императрица Всероссийская и правительница.
Сего часа постиг всевышний Россию печалью, сократив жизнь вселюбезнейшей свекрови нашей Ек.[атерины] в.[сероссийской] им.[ператрицы] го.[сударыни]. Сия печаль обнимает все чувства наши которую преодолеваем, занимаясь исполнением возложенный /sic — M. C./ на нас долг от любезнейшего супруга нашего е.[го] им.[ператорского] в.[величества] г.[осударя] и.[мператора] П.[авла] П.[етровича], обнародованием как кончины любезной свекрови нашей, так и восшествия е.[го] им.[ператорского] в.[еличества] на всероссийский престол и притом вступления нашего по воле его в правительство до времени его возвращения из похода принятием законной ему наследнику его любезнейшему сыну нашему ц.[есаревичу] в.[великому] к.[нязю] А.[лександру] П.[авловичу] от всех присяг …Дано”. Дата отсутствует.


Что это такое? Перед нами проект манифеста на случай смерти Екатерины II, написанный сыном от имени жены. Прелюбопытнейший документ. Его происхождение таково.

29 сентября 1849 г. Николай I передал в Государственный архив Российской империи запечатанный пакет под номером 2. В 1898 г. Николай II вскрыл его, прочитал содержимое, снова запечатал и возвратил на место прежнего хранения. 30 января 1910 г. дядя царя великий князь Николай Михайлович, являвшийся как бы домашним историком Зимнего дворца, вновь вскрыл пакет, чтобы сделать копии. В пакете находилось уже знакомое нам „Завещание Павла I”, то есть тот комплекс документов, которые цесаревич составил в январе 1788 г. перед тем, как отправиться на войну. Как помним, тогда Павел написал серию писем к жене, детям и подготовил целый ряд документов, предусмотренных на все случаи жизни: если умрет Екатерина, а он будет на войне, если его убьют, а императрица останется здравствовать, если он погибнет, а Екатерина скончается. Соответствующие проекты были составлены от имени Павла и его жены. Более того цесаревич снабдил жену подробнейшей инструкцией из 51 пункта, что ей следует делать. (Эти пункты были записаны Марией Федоровной со слов мужа и письменно апробированы Павлом). Среди них важнейшее место занимали распоряжения на случай кончины матери. В пункте шестом этой инструкции говорилось: „Сразу же после смерти императрицы должны быть наложены печати на все столы и ящики, которые могут содержать бумаги в ее апартаментах. Все они будут перенесены в одну комнату, которую следует закрыть и запечатать”. Далее Павел дает подробные указания, как поступить с печатями, кому и как отвечать за их сохранность. Есть распоряжения об опечатывании бумаг наиболее видных сановников и фаворитов императрицы. Пункт тридцать пятый гласит: „В случае, если передадут последнюю волю императрицы, я должна прочитать ее, запечатать и немедленно отослать к императору”. Вновь повторялось указание, сформулированное еще в рескрипте Панину, оставить без действия и в глубочайшей тайне неизданные указы и распоряжения, если таковые обнаружатся в каком-либо учреждении и у частных лиц. Опять звучала угроза расправиться со всяким, кто предпринял бы попытку придать гласности эти секретные документы.

Как видим, зловещие слухи не прошли бесследно для Павла, больше всего он боялся, что могли существовать бумаги, направленные против него и спешил принять меры предосторожности заранее.

Он встревожен слухами, которые уже столько лет циркулируют при российском дворе, слухами о том, что Екатерина II намерена лишить его престола и передать трон любимому внуку великому князю Александру. Если императрица действительно собиралась оставить „Завещание”, неблагоприятное для Павла, то он был готов к этому и имел возможность уничтожить этот документ.

Обстоятельства смерти Екатерины вполне благоприятствовали цесаревичу. Счастье Павла, как заметил французский публицист Шарль Масон, состояло в том, что первое, чего лишилась Екатерина, был дар речи. Затем все произошло по тому плану, который был выработан за много лет до ноября 1796 г. Кабинеты ближайших к императрице лиц, прежде всего, конечно, Платона Зубова, опечатали, бумаги самой Екатерины, когда она еще дышала оказались в руках наследника…

Павел воцарился. И никаких препятствий с чьей бы то ни было стороны!.

Михаил Сафонов.
Завещание Екатерины II. СПб., 2002. С. 207-216

Перечень статей
© Исторический журнал «Гатчина сквозь столетия»